Из книги секретаря Одесского ОК ЛКСМУ(1946-1947г.г.) Лидии Всеволодовны Гладкой

Что же собой представляла комсомольская деятельность послевоенных 40-х годов? Во-первых, значительно бóльшая, чем позже, самостоятельность и, следовательно, авторитет. Во-вторых, изрядная доля самоуверенности, часто вызванная необходимостью влезать в дела хозяйственные и даже управленческие, там, где обнаруживалась слабина. В-третьих, значительная доля политической ответственности − ведь сразу, в 1944 году на мно­гих предприятиях, особенно мелких, а особенно на селе, в колхозах не бы­ло партийных организаций, и комсомол подчас нёс ответственность за многие вопросы и с нас требовали вышестоящие партийные органы по-настоящему. Ты коммунист? Как же можешь спокойно быть в стороне? Решай, борись, сражайся, спуску тебе нет.

Поначалу, в первые месяцы после освобождения города комсомольцы были очень тихие и робкие. Проводили мы в это время в Водно-Транспортном районе комсомольское собрание и никак не могли ребят «раз­говорить» − сидят, молчат, пришибленные какие-то, затравленные. Но прошло полгода и ого! Не узнать! Выступают, ругают нас, требуют, − не остановишь. Комсомол в те годы был весьма непредсказуемым, − много вернулось фронтовых ребят, из эвакуации, из партизанских отрядов, тя­жёлая жизнь рано их приучила к самостоятельности, к принятию быст­рых решений, а отсутствие мощного партийного аппарата − к отсутствию всяких согласований.

И вот при такой эмоциональной атмосфере началась наша работа по восстановлению одесской комсомольской организации. Объявили всем, кто сохранил комсомольские билеты − приходите на регистрацию. Пришли, но мало. Начали звать тех, кто в комсомоле был до войны, но билет не сох­ранил. И тут мы начали судить жёстко. Ах, ты в комсомоле был? Билет сжёг. Испугался? Тебя запугивали, преследовали? Нет? Чего же ты испугался? Просто струсил, отсиделся за печкой, когда товарищи твои сражались, кто как мог? От тебя не требуем героических подвигов, но билет-то мог сохранить! Не сохранил − исключить!

Меж тем моя комсомольская карьера продолжалась. В университете, куда меня «перебросили», я уже чувствовала себя уверенно и эта работа меня устраивала, поэтому я не брыкалась. Во-первых, университет − мой  институт родной, многих знаю, и знают меня. Во-вторых, всё гораздо более упорядочено, солидно, масштаб не тот.
В-третьих, есть парторга­низация и очень толковый и энергичный секретарь, фронтовик, ещё не снявший шинели и погон, большой наш друг, мы всё время ощущаем его поддержку. В-четвёртых, есть у меня уже опыт комсомольской работы, − в иняз я пришла третья комсомолка, а уходила, − осталась довольно прочная и энергичная комсомольская организация − 40 человек. В-пятых, ближе к аспирантуре − есть возможность и на лекции пойти, и в библиотеке посидеть, и даже в спортзале погонять баскетбольный мяч. И, в-шестых, состав комитета боевой − не одни робкие девчонки, а довольно зубастые ребята, многие фронтовики, ещё в кителях и при орденах.

Мы и приступили. Был у нас тогда проректор по хозчасти Иван Дмитриевич Зубков − дядя со связями, о нём говорили, что он в министерст­ве любую дверь ногой открывает. Вечно он что-то доставал, беспрестан­но ездил в Киев и все руководители университета перед ним заискивали. Однажды он всему руководству университета привёз новенькие ар­мейские полушубки ярко-жёлтого цвета на густой мягкой белой овчине. На нас, комсомольскую шпану, внимания не обращал, на все наши просьбы внимания не обращал, да мы перед ним и не заискивали и для себя лич­но ничего не просили. Обращался он с нами высокомерно-пренебрежительно, как на нечто такое, на что и внимания обращать не стоит. Тогда мы решили его «достать» − поставили на комитете комсомола вопрос о состоянии студенческих общежитий и на заседание пригласили Зубкова. Он отмахнулся − на такие, с позволения сказать заседания, у меня времени нет. Но мы  настояли, да и парторг посоветовал ему всё же придти. Он пришёл, уселся с недовольным видом, демонстративно поглядывает на часы. Ах, так? И все мы дружно на него навалились и задали ему жару, и в решении записали, причём в самой категорической форме − не «просить», не «обратить внимание», а сделать то-то и то-то, причём в конкретный срок, а комитету поручить  проверить. Вообще надо сказать, в те послевоенные времена комсомол выделялся своей решительностью, часто значительно превышавшей его полномочия. Пару лет назад я и Коля Коротков, бывший тогда первым секретарем Белгород-Днестровского райкома комсомола, вспоминали, как в конце 1944 года одна из их колхозных ком­сомольских организаций сняла с работы председателя колхоза и исклю­чила из партии(!) за развал работы, пьянство и злоупотребления слу­жебным положением. В райкоме партии переполошились и долго комсомольцы не соглашались признать, что они не правы, тем более, что на самом деле этого председателя надо было гнать в три шеи.

Итак, в августе 1946 года я явилась на пленум, в обком комсомола, и меня избрали секретарём по идеологии, − тогда говорили: «По пропаган­де и агитации». Снова новый этап жизни и тут я в работу сразу нырну­ла по уши.

Проработала я секретарём обкома комсомола чуть больше года − с августа 1946 по октябрь 1947 года.

Встретили меня в моем новом амплуа по-разному.
Городские-то меня знали, а сельские вовсе нет, а в составе обкома были комсомольские деятельницы, считавшие себя гораздо достойнее и более подходящими для той работы, которая пришлась на мою долю. Особенно шипели две − они были первыми секретарями райкомов, работали ещё с 1944 года, сразу после освобождения и видимо рассчитывали, что выбор падет на них −  на их стороне опыт, стаж, навыки руководящей деятельности, тяго­ты работы на селе, а тут какая-то неведомая аспирантка, на комсомоль­ской работе без году неделя − и на тебе, сразу секретарь обкома.

Пришлось преодолевать волну недоброжелательности от отдельных членов обкома − позже почти со всеми у меня сложились нормальные, дружеские отношения, но поначалу доставалось мне здорово  и, как ни странно, от некоторых комсоргов вузов. Особенно яростно нападал на меня комсорг финансово-банковского института (впослед­ствии нархоз), который требовал молниеносного оживления всей идео­логической работы, выдвигал совершенно невыполнимые требования. Выступал он зло, эмоционально, подбегал к сцене, размахивал руками, и мне казалось, что в один прекрасный день он стащит меня вниз. В пер­вые месяц-два его критика «зажигала» аудиторию, а потом, когда меня поближе узнали, да и я, пообтёршись, могла огрызаться, он утих. Критика тогда особенно «кипела» и в связи с тем, что я допустила тактический промах − недели через три после моего избрания, состоялся пленум, на котором, как водится, в пух и прах критиковали идеологи­ческую работу, которую мой предшественник основательно завалил. И все его грехи упали на меня, а я не стала оправдываться тем, что я в обкоме совсем недавно, думала, − они же об этом знают! Но все сделали вид, что не знают и «понесли» меня по всем статьям: и то не делается, и то плохо, и газет нет, и кинофильмы не привозят, и лек­ции она не читает, и в райкомах не бывает, и то, и то, и это. Особенно мне досталось за батарейки к радиоприёмникам. Тогда электричества в большинстве сельских районов не было. ЦК ВЛКСМ выделил каждому сельскому райкому радиоприёмники, которые работали на батарейках. Они ско­ро истощались, и приёмник замолкал, а других не было, и добыть их было чрезвычайно трудно. Я этой механики не знала,  возьми и скажи: «А какие батарейки?».  «Ах, так! Она ещё и батарейки не знает!». И новый взрыв негодования. Я пыталась что-то говорить, но меня заклевали, и я совсем приуныла. Кардашев после этого долбёжа говорит: «Ничего, не дрейфь, всё образуется, а вообще это полезно − ты теперь представляешь, что надо делать и помни, что за одного битого двух небитых дают». Так-то оно так, но я переживала очень, особенно потому, что несправедливо, хотя, следуя своему девизу, соблюдала бодрый вид.

И действительно вскоре наладилось, − хотя критика и продолжалась, но без недоброжелательства.

Вскоре отдел наш стал очень дружным и сомкнутым строем отстаи­вал  приоритет  идеологической работы, считая ее главной в комсомоле.

А как теперь уже ясно − и не только в комсомоле, ибо пренебрежение идеологической работой, укоренение в ней формализма, штампа, шаб­лона, превращение партийных деятелей из нравственных лидеров в чи­новников, узких прагматиков − один из тех крупных просчётов, которые подрыли и, в конце концов, развалили и КПСС и СССР.

Между тем вся наша деятельность в 1946 году шла в жёстких условиях – только год как окончилась война, на селе чудовищная засуха, поля запущены, тяглового скота нет, мужчин мало, на селе и в городе голодно,

Секретари Одесского ОК ЛКСМУ в 1946 году. Слева направо:

Саша Кардашев, Нонна Никитенко, Коля Беляков, я, Галкина (не секретарь – она из ЦК ЛКСМУ), Петя Елистратов, Паша Шептунов

 

Отдел пропаганды ОК ЛКСМУ. Я – первая слева. Затем – Жора Дюбакин. В ночь на 7 ноября 1942 года он вывесил на колокольне Успенского собора на Преображенской улице красный флаг. Флаг висел долго, собралась толпа. Румыны долго не могли его

группой, затем Петя Волошин и Огарков

а в городе ещё и холодно и темно – свет включали поквартально, на месяц,  карточная система, но жизнь бурлит и уныния нет. Причем вся наша многообразная и обширная комсомольская деятельность осуществлялась исключительно на добровольных началах, и «аппарат», как я уже писала, был маленький.

Боевая задача той весны – провести посевную. Пахать не на чем – агитировали баб дать своих коров и запрягать их в плуг. А значит – молока не жди. Бабы в рёв, сопротивлялись изо всех сил. И однажды на пленуме  обкома  в докладе Кириченко поведал такой случай – в одно село прибыл уполномоченный обкома партии. Дня два-три ходил по дворам, уговаривал, − бабы коров не дают. Тогда он пошел к местному священнику, поговорили, выпили и на следующий день приехавший Кириченко застает такую картину – идёт поп во всем облачении, с крестом, за ним служка с кадилом и уполномоченный, а за ними вереница баб с коровами.  Поле вспахали, но Кириченко рассвирепел, и бедняге уполномоченному влетело по первое число. А мы в обкоме комсомола ему сочувствовали – дело-то он сделал!

Но были у нас тогда и праздники, так сказать «местного значения».

А в марте 1947 года торжественно отмечали третью годовщину со дня основания Высшего мореходного училища. Была там я, как комсомольский начальник,  была мама, − она тогда была там начальник библиотеки и председатель месткома. Праздновали весело, шумно, танцы длились до поздней ночи и допраздновались до того, что на следующий день у входа в камбуз висело скромное объявление: «Нашедших курсантские штаны и ботинки просят вернуть III курсу, 2 роте». Фамилия потерпевшего предусмотрительно не указывалась.

В феврале разразилась с обширной критической статьей по Одесскому обкому «Комсомолка», а в сентябре − республиканская газета «Сталинское племя». Однажды я из окна своего кабинета увиде­ла, что у памятника Пушкину на бульваре еженедельно по вечерам собирается группа молодёжи − человек 20-30. Причём в любую погоду, даже под дождём. Меня это заинтересовало, и я пошла к ним. Оказалось − ребята, пишущие стихи, собираются и читают их друг другу. Я и говорю: «Что же вы тут, под дождём, идём ко мне в кабинет». И мы пошли. Пришли, кое-как расселись и мы разговорились. Решили собираться регулярно, я привлекла к этому делу местных писате­лей и один из них, поэт Евгений Бандуренко, стал ими руководить. Из моего тесного кабинета они перешли в дом партийного просвещения, где я для них выпросила комнату. Но это покровительство мне даром не прошло. После постановлений ЦК ВКП/б/ о журналах «Звезда», «Ленинград», второй серии кинофиль­ма «Большая жизнь» началось гонение на всякую «безыдейщину», появилась теория о том, что любой наш человек выше любого, кто «влачит на себе оковы капиталистического рабства», появилась теория бесконфликтности в искусстве − конфликт мог быть не хорошего с плохим, а хорошего с лучшим, т.к. плохого у нас быть не должно. И появился косяк пьес, в которых передовой парторг спорит с немножко отсталым директором или наоборот.

Но, как ни странно, на моей карьере это никоим образом не отразилось − в начале октября 1947 года меня почти избрали вторым секретарём одесского обкома комсомола, а через неделю я уже была секретарём ЦК комсомола Украины.

В обкоме мы работали в суровых условиях – совсем не были похожи на вальяжных, холёных и равнодушных комсомольских деятелей 70-х-80-х годов.

В декабре 1946 года я была избрана делегатом на XIII съезд комсомола Украины, а в октябре 1947 я стала секретарём ЦК ЛКСМУ.

Тогда же, в первые месяцы моей цековской работы получила я уроки, которые запомнила на всю жизнь и старалась уж более никогда этих оплошностей не допускать.

Первые два получила в самом начале своей киевской карьеры, третий в середине своей комсомольской карьеры, а последний – в конце. Все они оказались весьма полезными и помогали мне в будущей жизни.

Что же за уроки?

Начнём с первого. Где-то через месяц после моего избрания намечался пленум ЦК комсомола. Семичастный говорит – будешь выступать.

Бюро Одесского ОК ЛКСМУ и я, но уже «начальство». 1948 год

Я в панике. О чем говорить? Ничего ещё не знаю, в делах не разобралась. О чем я скажу?

«Ничего, ничего, − говорит он, – ты должна выступить. Человек ты в республиканском комсомольском руководстве новый, актив тебя не знает, должен узнать, познакомиться».

В тоске и тревоге плетусь в свой кабинет и думаю – ничего себе – актив меня не знает! Зато сразу узнает, какого оболтуса выбрали.

По дороге встречаю кого-то из цековских работников. «Лидия Всеволодовна, почему у Вас такой мрачный вид?». Я объясняю, а мне в ответ: «Не переживайте, подумаешь – проблема! У Вас в подчинении четыре газеты, два журнала, пригласите кого-нибудь из своих подопечных журналистов, они вам такую речь накатают, − пальчики оближете!».

Я всё же колеблюсь. Приглашать кого-либо и признаваться в своей интеллектуальной беспомощности не хочется. Но пленум приближается неотвратимо и страх растёт. Наконец решаюсь. Приглашаю Карла Ямпольского – из газеты «Сталинское племя». Человек он был умный, скромный, порядочный, мы с ним потом подружились и поддерживали эти отношения до самой его кончины, − умер он, не дожив до 50 лет. Рак. Карл пришёл, и я начинаю мямлить и заикаться и довольно косноязычно излагаю свою просьбу. Он посмотрел на меня с сожалением и говорит: «Лидия Всеволодовна! Не начинайте с этого! Вы нам, журналистам очень понравились, не надо говорить чужими словами, питаться чужими мыслями. У Вас нет цековского опыта, но есть обкомовский. Подумайте хорошенько, не говорите длинно, избегайте пустых общих деклараций, ей-богу, у Вас получится». Я послушалась и выступила, как помню, довольно ничего, так что актив насчет оболтуса ничего не узнал.

Урок запомнила, и с тех пор никто и никогда за меня ни одной строки не написал, хотя впоследствии выступать приходилось довольно часто.

Одесская делегация на XIII съезде ЛКСМУ в декабре 1946 г.

Сидят (слева направо): Кардашев − 1-й секретарь Одесского ОК ЛКСМУ, Костенко – 1-й секретарь ЦК ЛКСМУ, Михайлов – 1-й секретарь ЦК ВЛКСМ, Епишев – 1-й секретарь Одесского ОК КП/б/У. Крайний справа – Галаганов – 1-й секретарь ГК ЛКСМУ

Урок второй был болезненный – еду я в Полтаву на областную конференцию. Выезжаю стремительно, подготовиться времени нет. Приехала – и сразу в президиум. Начинается конференция – передо мной выступает  девочка − секретарь школьной комсомольской организации и рассказывает о своей школьной жизни, о проблемах, трудностях, всяких казусных случаях. Рассказывает просто, искренне, живо, без шпаргалки, слушают ее внимательно, с интересом. Потом я. Подготовиться не успела, понадеялась на авторитет должности. Начинаю нечто общее излагать, довольно нудно и зал теряет терпение, орут: «Регламент!». Я совсем теряюсь, речь комкаю и в смятении и стыде сажусь на место. Очень я переживала, но сделала для себя вывод – к любой аудитории надо относиться с уважением, не полагаться на авторитет должности, он мозг не заменяет, надо чётко представлять, − зачем идешь на трибуну, что хочешь сказать и как. Позже часто меня просили: «Выступите!». «Нет, ребята, поздно вы мне сказали, нет времени подготовиться». «Зачем вам готовиться, вы и так всегда готовы». Я тут же вспоминала Полтаву и отказывалась категорически.

Урок третий. Его я вывела из своего унижения. Через недели три после моего избрания секретарем ЦК затребовали меня в Москву на беседу с Михайловым, первым секретарём ЦК ВЛКСМ.

Прибыла. Пришла, как назначено, к 10 часам. Он меня не принимает. Всё время входят и выходят от него какие-то люди, а я сижу. Спрашиваю секретаршу: «Он знает, что я тут? Ведь он мне назначил встречу». «Знает, ждите». Сижу, жду. Просидела несколько часов. А уйти демонстративно побоялась. Наконец, принял. И начал мне задавать вопросы, на которые я ответить не могла. Спрашивал о том, как чувствует себя Бондарчук (тогда снимался фильм о Тарасе Шевченко и Бондарчук его играл), а я понятия не имею, кто это такой. Как улучшить систему политпросвещения в комсомоле, а я стесняюсь сказать, что её вообще нет. Дело в том, что за несколько месяцев до этой беседы меня вызывали в ЦК ВЛКСМ с отчётом о деятельности Одесского обкома комсомола в области комсомольского политического просвещения, и мы её настолько здорово приукрасили, что в отделе пропаганды растрогались и собирались обобщать «опыт» Одесского обкома комсомола. Так как же теперь сказать, что мы бессовестно врали и что система комсомольского политического просвещения – миф. Не хватило у меня духу на подобное признание, я что-то мекала, а он играл со мной как кошка с мышью, а я сидела дура-дурой.

Когда вернулась в Киев, Семичастный говорит: «Что, пощипал тебя Михайлов?». Для себя же я сделала вывод – не ври, говори правду, какой бы горькой она ни была, перед начальством не тушуйся, спину не гни, а то все будут тобой помыкать. И с тех пор огрызалась решительно, конечно без наглости – и помогало.

Урок четвёртый. В 1952 году в составе  делегации ЦК ВЛКСМ я уехала в Румынию. В конце нашей работы в Бухаресте встреча с республиканским комсомольским активом. Тогда авторитет СССР был велик и посланцев из нашей страны встречали с восторгом. Идём мы по проходу через зал сквозь бурю приветствий – народу полно. Все встают, кричат, аплодируют.

Я иду впереди с гордым видом и величественно киваю головой направо и налево. Сзади всех Семичастный, в спину шепчет: «Не задирай нос, это приветствуют не тебя лично, а Советский Союз». Я отмахиваюсь, а потом понимаю, что он прав. Отсюда выросли многие наши беды, ибо подавляющее большинство руководителей, особенно в высших сферах, путали свою личную ценность с ценностью занимаемой ими должности.  Раз занял руководящее кресло, значит автоматически ты – почти партия и выдающийся интеллектуал, а значит − непререкаемый авторитет. А при чём тут партия, если конкретный  секретарь региона, обкома и даже ЦК   − сукин сын и дурак.

Эти уроки не прошли для меня бесследно. Это помогало мне в последующей деятельности и вообще в жизни.

В начале 1948 года началась полоса комсомольских областных конференций. Дат, естественно, не помню, да и не в них суть. Запомнились происходившие на них всякие казусы. Поехала я в Харьков, − начинаем конференцию и под общий хохот выбираем в президиум Шевченко, Толстого и Пушкина. Шевченко − комсорг ХТЗ, Толстой − секретарь обкома комсомола, Пушкин − ответорганизатор ЦК ВЛКСМ. Комсомольские шутники не прочитали список по алфавиту, а все эти фамилии подряд и получилось действительно смешно. А до этого на одной из районных конференций первым секретарем выбрали Дубину, а вторым Дубинку, − воистину, нарочно не придумаешь. Впрочем, подобные сочетания встречались и позже, − в Одессе директором профтехучилища №14 был Тонконогий, а заместителем по воспитательной работе − Кривоногий. Однажды у нас в ЦК было профсоюзное собра­ние и местные шутники, предлагая состав профкома, собрали в него всех с «птичьими» фамилиями − Курочкин, Журавлева, Голубева, Лебедь, Петухов и т.п. Все хохотали, Шевель злился, а возразить нечего − все ребята хорошие, а фамилии не при чём.

Из всех моих командировок в те годы − 1947,1948 и первую половину 1949 − преобладали командировки в Западную Украину, где тогда орудовали бандеровцы. Они сейчас выдают себя борцами за счастье Украины. Но какие же это борцы за счастье народа, если они убивали женщин, молодых ребят, даже детей, причем часто не просто убивали, а издевались. Особенно подло убили писателя Ярослава Галана − во Львове, среди бела дня, у него на квартире. Убили его мальчишки, студенты-первокурсники львовского лесотехнического института. Тогда была оуновская директива − молодёжи идти в этот институт, назначение получать лесниками, объездчиками, что было удобно для создания бандитских баз. Эти студенты втерлись в доверие к Галану, ходили к нему, читали ему свои стихи и другие литературные опусы, пили чай, он с ними возился и однажды, когда жена ушла из дому, они явились, собаку − была у него здоровенная овчарка − закры­ли в ванной, да она и не волновалась, т.к. к ним за время их посещений привыкла, и начали с Галаном беседу. Когда он наклонился, сидя за столом, над  рукописью, они сзади ударили его по голове топором и удрали. Их легко поймали, и был суд, на котором они выглядели жалко − трусливые, мелкие создания, никаких «высоких» идеалов не отстаивали, о великой Украине не заикались, а, понурившись, лепетали нечто невразумительное. А теперь они герои в представлении  современного Руха.

В Киеве я больше занималась культурой, была постоянная связь с театрами, писателями, газетчиками, со всеми, кто руководил культурой.

Начали мы исследовать положение дел с изданием литературы для детей и пришли в полное уныние. Книги почти не издаются, есть один журнал для дошкольников «Барвінок», две пионерские газеты – «Зірка» и «Юный ленинец» малого формата – и всё. Специального издания нет. Есть правда издательство «Молодь», подчинённое Совету Министров, где оно влачит жалкое существование. И решили мы заняться этим делом. Начали с того, что в газете «Сталинское племя» развернули дискуссию о детской литературе, в которой приняли участие многие писатели. После дискуссии собрали республиканское совещание детских писателей, пригласили гостей из Москвы. Практическим результатом нашего совещания украинских детских писателей была передача нам издательства «Молодь».

Ожидаем на аэродроме шведскую комсомольскую делегацию. Первый справа – Алёша Коломиец, редактор «Молоді України», потом – драматург. Сочинил пьесу «Затюканый апостол». 1951 год

В марте 1949 года состоялся XI съезд ВЛКСМ, первый послевоенный. Съезд открылся 29 марта в Кремле в зале заседаний Верховного Совета.

XI съезд ВЛКСМ. Зал заседаний. Первый справа – Платон Воронько

 

XI съезд ВЛКСМ. Члены бюро ЦК ЛКСМУ и первые секретари обкомов

В  начале  съезда  Михайлов  произнес  вступительную  речь  –

панегирик в ад­рес Сталина, затем избрали руководящие органы съезда и Михайлов начал доклад, который продолжался  пять с половиной часов.

Наступил 1953 год. Это был мой последний комсомольский год. Я, конечно, понимала, что с комсомолом пора расстаться, но уж очень не хотелось – всё же это конец молодости и как ни крути, она уходит безвозвратно.

Одним декабрьским вечером 1953 года сидела я у себя в кабинете и вдруг разлается звонок. Звонит Колосова, зам. зав. орготделом ЦК партии и говорит: «В Одессе идёт городская партийная конференция, заканчивается завтра, тебя ЦК рекомендует секретарём горкома партии, билет на самолёт у меня на столе, улетает он через 40 минут. Кириченко на твоё избрание дал согласие, но сказал, что если не хочешь, − можешь отказаться».